BEING HUMAN

Правдивая история одного подъезда «советского курятника»…

Девятый этаж. Молодой парень вышел на балкон квартиры девятого этажа. Несколько минут тому назад позвонили из ДСНС и сообщили, что его старший брат был убит в результате ракетного обстрела: позавчера под вечер вышел поискать жене лекарства, чтобы сбить высокую температуру… прилёт… брат так и не вернулся домой… Он медленно затянулся сигаретой, пытаясь сообразить, как сообщить об этом маме, которая в прошлом году пережила острый инфаркт миокарда…

Восьмой этаж. Невесомые частички серого сигаретного пепла медленно опустились на чёрные волосы женщины средних лет. Только что она законсервировала последнюю литровую банку болгарского перца и вышла на балкон восьмого этажа, чтобы подышать прохладным октябрьским вечерним воздухом. Сердце радостно защемило и учащённо забилось: завтра из отпуска на несколько дней домой приезжает муж. Она так скучает по его объятиям и губам… Пальцами левой руки привычным движением она заправила за ухо прядь волос, в то же время тыльной стороной правой руки вытирая вспотевший лоб. «Нужно ещё успеть убраться после закруток», — подумала она, возвращаясь обратно на кухню и нечаянно зацепив ногой табуретку…

Седьмой этаж. Седой мужчина поднёс ко рту рюмку самогона. Резко выдохнул из лёгких воздух, чтобы принять «обезболивающее средство», но его остановил приглушённый грохот падающей табуретки наверху и чуть слышный удивлённый возглас соседки с восьмого этажа. Он понюхал содержимое рюмки, ещё раз посмотрел на потолок, медленно поднялся из-за кухонного стола и вылил самогон в умывальник. Закрывая трёхлитровую банку, решил: «Воздержусь-ка я сегодня. Завтра в восемь утра нужно на своей развалюхе ехать на автовокзал встречать соседа. Во как соседка нервничает, табуретки переворачивает в ожидании своего муженька…» Он спешно накинул на плечи свою старенькую куртку, обулся, тихонько прикрыл за собой дверь, чтобы не разбудить жену, и вызвал лифт… подальше от искушения… проветриться…

Шестой этаж. Спускаясь вниз, лифт остановился на шестом этаже. Седой мужчина подвинулся чуть дальше от двери. В кабину вошёл худой паренёк с давно немытыми волосами. Мама опять в запое, лежит на лавке возле подъезда. Снова тащить её домой, отмывать и укладывать на своей кровати, чтобы проспалась. Прошло уже чуть больше месяца, как она перестала ходить на работу, день за днём пропивая последние скудные сбережения, которые оставил им папа, уходя на войну. Две недели спустя он был убит… С тех пор их жизнь остановилась… мама отказывается ночевать в родительской спальне… и пьёт… пьёт… пьёт… ей же только 32 года… «Что будет с нами, когда она пропьёт последние оставшиеся пятьсот гривен?»

Пятый этаж. Дверь квартиры на пятом этаже шумно открылась, и в подъезд, весело смеясь и щебеча, выскочила девчушка лет четырёх. Пока папа обуется, она вызовет лифт. Маленький розовый пальчик нажал кнопку вызова как раз в тот момент, когда кабина лифта проезжала мимо пятого этажа. Лифт не остановился. Она деловито закусила нижнюю губку и несколько раз нажала кнопку вызова. «Эх, плидётся ждать, когда лифт вельнётся», — по-взрослому вздохнула она и подошла к папе, который медленно поворачивал ключ в замке. Как-то непривычно видеть папу без правой ноги… зато папа теперь дома… она каждый вечер вместе с мамой молилась Боженьке «Отче наш, Сущий на Небесах» и усердно крестилась после маминых молитв Симону Зилоту и Кресту Господню, чтобы папу не убили… Мама позвонила, что уже подъезжает от завода к остановке, и нужно спешить…

Четвёртый этаж. Старенькая 92-летняя одинокая бездетная сгорбившаяся женщина как раз трясущимися руками закрывала за собой дверь квартиры на четвёртом этаже, когда услышала детский голос в подъезде этажом выше: «Папа! Папа! Мама уже с завода на тлоллейбусе едет! Идём!»… Только что она отнесла свежеиспечённые блины семье этажом ниже. Несколько недель тому назад они приехали из «серой зоны». Их дом разнёс снаряд, а они чудом уцелели в подвале, откуда их потом вытащили насмерть перепуганные соседи. После этого их средний сын, которому недавно исполнилось одиннадцать лет, онемел, перестал разговаривать. Молчит и только смотрит… таким взрослым взглядом… Ну, эти хоть живые и не покалеченные. Сосед с шестого не вернулся… А с пятого вернулся, но без ноги… Перед её глазами до сих пор застывшие, как маски, перепуганные лица родителей: их убило обломками дома во время бомбёжки Киева в июне 1941 года, когда ей было одиннадцать лет… она так и не смогла никого полюбить, потому что её не покидали лица родителей с немым вопросом на лице: «Зачем? За что?»

Третий этаж. Одиннадцатилетний немой мальчик тихонько вышел на балкон третьего этажа. Свет фонаря освещал лавку, на которой лежала пьяная. Из подъезда вышел худой паренёк и медленно подошёл к женщине. Нежно приподняв её голову, присел на лавку и положил её голову к себе на колени. А потом правой рукой начал поглаживать безвременно поседевшие пряди волос… своей матери… На его веках блеснула слеза. Он вытащил левую руку из кармана куртки, чтобы незаметно смахнуть её… Мальчик на балконе воспринял этот жест как дружественное «привет» и махнул ему рукой в ответ… Со второго этажа доносился такой вкусный запах жареной картошки… а ещё послышался звук разбившейся посуды… Дома его ждала только «мивина» и пустой холодильник… мама пропила почти все продукты…

Второй этаж. Муж и семнадцатилетний сын весело болтали и шутили на кухне второго этажа: любимый жарил картошку, а сынок мыл посуду. Она, как в густом тумане из-за наворачивающихся слёз, накрывала на стол в комнате. Вот-вот приедут их родители. Из рук выпала тарелка и разбилась на три части. К чему бы это? Как подумает, что завтра в шесть утра он уезжает на фронт, хочется кричать во весь голос: «Остановите землю! Остановите эту дерьмо-войну!» Завтра утром сосед с седьмого едет встречать соседа с восьмого, а её мужа повезёт в военкомат на место сбора. Когда и каким он вернётся? Калекой, как сосед с пятого? Или… как сосед с шестого? Нет, нет, нет… лучше не думать об этом… Срочно нужен глоток свежего воздуха… Отодвинув штору и открывая форточку, она увидела свою подругу с шестого на лавке… с сыном… снова пьяная… «Нет!» — безмолвно кричит её мозг…

Первый этаж. По перилу балкона первого этажа медленно ступала кошка… От резкого скрипа открывающейся форточки на втором этаже она испуганно вздрогнула и спрыгнула на асфальтовую дорожку. В тот же момент её по имени усталым голосом позвала девушка лет двадцати, подходившая к двери подъезда. Она возвращалась из военного госпиталя. Целыми днями в течение нескольких месяцев одно и то же: полные палаты и коридоры молодых мужчин — сыновей, мужей, братьев, отцов — с покалеченными телами и душами… с фронта… Она корила себя за то, что начала привыкать к этой картине. Нет, не черстветь сердцем, а привыкать к крикам боли, к крови, к покалеченным телам… А с одним парнем даже пытается шутить. Он слепой, и зрение ему уже не вернуть. Глаза выжгло и часть лица выжгло от прямого попадания русского снаряда в его танк… То, что он слепой, не так важно для неё… Главное, что с ним она чувствует себя как-то… по-домашнему, что ли… Есть в нём что-то… Он пообещал рассказать ей завтра о Ком-то, Кто живёт вне времени и вне пространства и сохранил ему жизнь… Подобрав кошку, она подошла к двери подъезда, взглянула беспомощно на худенького мальчика, который сидел на лавке возле пьяной женщины, и начала набирать цифры на домофоне…

Дверь в подъезд. Парень на девятом этаже докурил сигарету. Окурок упал на плечо мальчика, который вздрогнул от неожиданности. Холодно. Что-то мокрое и холодное капнуло на лицо… раз… второй раз… Нужно тащить маму домой. Подошёл седой мужчина, сосед с седьмого. Они вдвоём медленно взяли пьяную женщину под руки, поставили её на ноги и повели к дверям подъезда. В пьяном угаре она что-то бормотала о том, что никогда не забудет и никогда не простит. Девушка с кошкой придержала дверь, пока они втроём протискивались через дверной проём. Паренёк виновато посмотрел ей в глаза, как бы испрашивая прощения за состояние мамы. Следом за ними в подъезд поспешили войти двое мужчин и две женщины пенсионного возраста, тревожно посмотрев на окна второго этажа…

Мальчик на балконе третьего этажа услышал звук закрывшейся двери в подъезд: металл о металл. Первые капли холодного октябрьского дождя падали на его русые волосы, разбиваясь на микроскопические брызги-осколки. К нему подошла мама, обняла за ссутулившиеся плечи и беззвучно лёгким прикосновением губ поцеловала в макушку. Он прижался к ней и неожиданно тихо произнёс: «Мама, я тебя люблю… Проклинаю войну… пусть будут прокляты все россияне, кто начал и поддерживает эту войну…» Через минуту её лицо стало мокрым — то ли от слёз радости, то ли от участившихся капель дождя… то ли от того, что её сын наконец-то начал говорить…